December 10th, 2014

Крутой Мишка

ПЯТЬДЕСЯТ ОТТЕНКОВ ЧЕРНОГО

Нет лучше способа поразмышлять о природе национализма, расизма, шовинизма, чем пешая прогулка по вечернему Гарлему или Южному Бронксу. Когда правый движ в Москве скандирует какие-то глупости про “черных”, очень хочется собрать всю эту обутую в Lacoste подростковую толпу и выгрузить где-нибудь на 155-й и Лексингтон авеню. Ну чтобы определились уже с терминологией. Кстати, для полиции Гарлема, для американской службы иммиграции и натурализации и Дмитрий Демушкин, и, скажем, Тамерлан Царнаев — если бы их вдруг задержали для проверки документов — абсолютно одинаковы с лица. И оба проходили бы по отчетам как кавказцы, caucasians — представители кавказоидной расы, согласно учению отцов-основателей антропологии, отличающиеся от представителей прочих рас белизной своей кожи.

В Америке нет, конечно, никакой дружбы народов. Это не плавильный котел, а ядерный реактор, требующий постоянного охлаждения ресурсами, поступающими извне. Если ресурсы иссякнут, реактор моментально лопнет, и постсоветские гражданские войны покажутся детскими мультфильмами. США — вирусный банк, где хранятся штаммы всех существующих в мире национальных конфликтов. На соседних улицах живут арабы и евреи, индийцы и пакистанцы, японцы и корейцы. Разбитые по нейборхудам (районам) национальные общины очень плохо поддаются ассимиляции. Держать же “дружбу народов” под спудом, худо или бедно формировать из нового поколения эмигрантов американскую идентичность помогают четыре вещи: деньги, развлечения, наркотики/лекарства и мощнейшая репрессивная машина. Закончатся деньги — закончится и мир на улицах, начнут искать крайних. Именно поэтому за свое сегодняшнее положение, за свой господствующий статус Америка будет драться хоть со всей планетой сразу, невзирая на потери. Чужие потери, разумеется. Отказ от роли мирового гегемона означает для этой страны гораздо более страшные перспективы, чем распад СССР для СССР.

Быть интернационалистом в Гарлеме нашему человеку трудно. По вечерам, чтобы избежать пробок на манхэттанской кольцевой, мне часто приходилось проезжать через его северные кварталы. Самая контрастная картинка в памяти — полураздетая белая проститутка, прислонившаяся на холодном ветру к опоре метрополитена, в районе, где на километр вокруг ни одного белого лица. Ни одного. Дружба народов. Вообще когда идешь по Гарлему (речь в первую очередь о Гарлеме выше 115-й улицы, а не о той его “побелевшей” части, которая подверглась джентрификации и где любят селиться хипстеры сегодня), трудно отделаться от мысли, что Бог все-таки не был поборником равенства. Вот бредет навстречу поющий, танцующий, сам с собой разговаривающий человек. Иногда этот человек может броситься на тебя в ярости, но в самый последний момент отшатнется, словно шкурой вспомнив о каком-то страшном возмездии для каждого, кто поднимет руку на белого. Однажды на детской площадке пришлось вызывать полицию, чтобы угомонить двухметровых темнокожих подростков. Хорошо, что приехал белый патруль. Однажды, перед школой М.Л.Кинга я в буквальном смысле вкатился в массовую драку — от дома до дома сошлись в рукопашной ученики младших классов, разбившиеся на мафиозные стайки (типа Bloods&Crips). Вся улица встала, водители, заблокировав двери, наблюдали из машин за тем, как детки швыряют друг друга на капоты, как запинывают ногами кого-то на земле, как вжались в стены прохожие. Что это — африканские гены? Или крэк, сделавший обитателей черных кварталов так похожими на зверей? Кто будет спорить с тем, что с физиологической точки зрения темнокожие отличаются от белокожих — ростом, силой, выносливостью? Тема табуирована, конечно, но ведь неспроста на американском ТВ нет-нет да и покажут чемпионат по шахматам для афроамериканцев. “Черные могут играть не только в баскетбол” — таков невысказанный посыл для массовой аудитории, которая, конечно, понимает, насколько ничтожен процент черных в американской интеллектуальной элите.

Слово “негр”, вытесненное из американского обихода тоталитарной политкорректностью, заменено теперь на неологизм n-word, “слово на букву н”. Как будто неграм от этого легче. Сегрегация никуда не делась, просто сегодня она приобрела более изощренные формы.
А ведь вообще-то черных на севере США, в Нью-Йорке, Иллинойсе, Пенсильвании могло и не быть. Климат там совсем не как в Алабаме или Джорджии, зимой - снег и пронизывающий ветер. В больших количествах негры появились в Чикаго, Нью-Йорке, Филадельфии примерно по тем же причинам, что и таджикские рабочие в Москве. После окончания Гражданской Войны и отмены рабства черные стали самой дешевой рабочей силой, позволявшей американским олигархам (robber barons) снижать издержки и подавлять любое стачечное движение. К примеру, стоило рабочим сталеплавильного производства в Хомстеде (Пенсильвания) потребовать от хозяина (Энди Карнеги) повышения зарплаты, как тут же с юга прибывали эшелоны с людьми, готовыми работать за гроши. Это и были штрейкбрейкеры — разрушители забастовок. Вот почему семена “межнациональной дружбы” очень быстро дали всходы и на аболиционистском Севере, казалось бы, просвещенном и либеральном. Когда черные и белые рабочие начинали убивать друг друга, олигархи, понятное дело, никак этому не препятствовали, даже наоборот. Иными словами, Гражданская Война и последовавшая за ней пролетаризация черных — процесс, в чем-то синонимичный российскому освобождению крестьян. Буржуазии были нужны рабочие руки. Буржуазия их получила. Это и есть те самые “руки, которые “построили Америку”, о которых поет Боно из U2. Через сто лет автоматизация промышленности, рост производительности труда, аутсорсинг и перенос компаний в Азию сделают их ненужными. Так появятся известные сегодня всему миру гетто.

“Ну и обезьяны”, — моя знакомая скривилась при виде очередного танцующего на автобусной остановке негра. Я, помню, отчитывал ее, стыдил. А потом случилось наводнение в Новом Орлеане, и я сам в какой-то момент понял, что готов взять свои слова обратно. После введения блокады и комендантского часа жизнь в Новом Орлеане перешла под контроль местных банд. Город и раньше считался одним из самых опасных, но наводнение сделало его чем-то вроде Порт-о-Пренса, столицы республики Гаити. Убийства, грабежи, мародерство. Заключенные местной тюрьмы по-садистски линчевали надзирателей. На дорогах шла охота за машинами и бензином — кто-то раскладывал поперек трасс доски с гвоздями. С земли стреляли по спасательным вертолетам (по крайней мере, один упал). Жуткие вещи творились в Супердоуме — на стадионе, где наводнение пережидали несколько тысяч. Полицейским перерезали горло, топили их в переполненных туалетах, были случаи изнасилований и убийств маленьких детей. Все это, разумеется, не попадет на страницы американских газет и в эфир телеканалов. Свобода слова. Однако и ужас продолжался не долго. В городе был установлен комендантский час, в Новый Орлеан вошла Национальная Гвардия с полномочиями стрелять по всему, что движется. Когда по каналам Нового Орлеана поплыли трупы, на улицах воцарилось спокойствие. Это был ценный урок. Да, я увидел, как беспомощна американская полиция (муниципальные и федеральные полицейские не могли организовать элементарное взаимодействие даже сидя в соседних зданиях, а некоторые офицеры вообще вешались от безнадеги). Да, я увидел, как тонка грань между американской мечтой и первобытным хаосом. Однако я увидел и как эффективна в подавлении бунтов грубая вооруженная сила, внутренние войска. Martial Law — cтреляй во все, что движется. Вот почему все последующие всплески межнациональной дружбы уже не казались чем-то серьезным. “Знаешь, почему в Америке никогда не будет революции?” скажет мне один подающий надежды юрист, выпускник Колумбийского университета, с которым мы разговорились о Новом Орлеане. “Потому что в этой стране белые и черные ненавидят и боятся друг друга больше, чем бедные — богатых”. Именно так. Одновременно это очень точный ответ на вопрос о перспективах сегодняшних демонстраций, прокатившихся по городам США. Нет никаких перспектив. Riots - нормальная, родовая, неотъемлемая часть американской истории. Погром — это Спутник. Извечный спутник капитализма. В 60-е половина Чикаго выгорела, в 1992-м горел Лос-Анджелес. Цинциннати, Кливленд, Атланта. Можно и весь список огласить: http://en.wikipedia.org/…/List_of_incidents_of_civil_unrest… Да сама столица, Вашингтон, окружена такими районами, что Фергюсон библиотекой покажется. И ничего. Все под контролем. Система подавления, распыления, нейтрализации протеста работает без сбоев. Дело не в нашем расизме. Люди в черных гетто действительно доведены до состояния бессловесных животных.

Гетто можно безошибочно определить по запаху. Запаху подгоревшего пальмового масла. Жирный, сладкий дым, въедающийся в одежду. Так пахнет нищета. Это запах McDonald’s, Taco Bell, White Castle, еще какой-нибудь дряни. “Знаешь, почему здесь никогда не будет бунта?” спрашивает уже другой мой знакомый, Питер, представитель уходящего поколения американцев, поколения, которое знало, как устроен двигатель внутреннего сгорания. “Потому что мы незаметно победили голод. Зеленая революция позволила заполнить желудки до отметки, на которой революция уже не не имеет смысла”. Он прав. Дешевый жир (cheap fat) сделал это. В гетто пухнут от сытой бедности. Представьте, бедность может быть сытой, рыгающей. Справедливо и для Нью-Йорка, и для Парижа. Эта сытость, конечно, отправит тебя на тот свет раньше срока. В США гетто почти всегда — территория диабета. В Гарлеме он у половины взрослого населения. Диабет без медицинской страховки означает, что вскоре у тебя начинают разрушаться суставы. Ни в одной стране мира, ни в одном городе я не видел такой концентрации людей с костылями, палками, всевозможными подставками, подпорками для ходьбы. Диабет и астма. Астма и диабет.
Люди в гетто лишены главного — возможности мыслить. Лишены возможности осознавать происходящее, осознавать, что превращаются в биомассу, в студень из костей и мяса, в полуфабрикат для так любимых детьми чикен-наггетсов. Утром эта масса заполняет поезда метро, идущие в нижний Манхэттан, где расползается по ресторанам, мойкам, магазинам. Вечером — втягивается назад в проджекты, угрюмые многоэтажки из бурого кирпича. Каждый, кто здесь попробует мыслить, рано или поздно составит компанию Мумии Абу Джамалю, иконе черного сопротивления, сочиняющему свои манифесты из камеры для приговоренных к пожизненному заключению. Шесть миллионов заключенных — временно или постоянно, в частных и государственных тюрьмах. Шесть миллионов! Иосиф Виссарионович, вы можете себе это представить?

Впрочем, некоторым везет и им удается примкнуть к микроскопическому меньшинству, допущенному к благам американской цивилизации. Есть ведь и состоятельные черные, успешные черные, черные певцы, черные модельеры, баскетболисты, бегуны, футболисты, боксеры. Они необходимы в первую очередь для того, чтобы неуспешные не теряли надежды. На этом шансе на выигрыш, шансе на спасение держится любая лотерея, любая религия. Кстати и с тем, и с другим в гетто, как правило, полный порядок. Лотерея и ломбард через дорогу от церкви. Церковь по соседству с игровыми автоматами. Ничего не изменится. Здесь ничего никогда не изменится. Даже если к Капитолийскому холму, как в 1995, выйдет очередной Марш Миллионов. Если уж и стоит американцам опасаться революционного движения, то не в Фергюсоне, а где-то поближе к мексиканской границе. Интересно, что мексиканские банды относятся к темнокожим с нескрываемым презрением. Мексиканцы считают себя выше, подчеркивают тот факт, что никогда не находились в рабстве, намекают на отсутствие у черных организации, дисциплины и идеологии, которая безусловно есть у группировок вроде сальвадорской Мара Салватруча или М18 .

Впрочем, это не совсем правда. Если продолжить экскурсию по Гарлему, следовало бы дойти до перекрестка 125 улицы и 3, кажется, авеню, где в одном из подвалов расположена штаб-квартира черных ультрас, движения так называемых “Черных Израилитов”. Это смешная милитаристская секта, одновременно напоминающая и Черных Пантер времен Малькольма Х, и Нацию Ислама Луиса Фаррахана, но с откровенно фашистской идеологией. Да, пожалуй, это и есть черные фашисты. Вот бы куда наших ультрас, да с украинскими правосеками!

Collapse )

Тетенька с букетом

Нефть, газ...



Меня зовут Керри
А я - Обама
И нам совсем не нужна реклама
Не нужен Сноуден,
Детроит не нужен
Не нужно вам знать,
Кому мы служим!

Нам нужны лишь нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.
Нам нужны лишь нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.

На Украине права качают
Наивно вступить в ЕС мечтают
Кидают "зиги" и рвут свою глотку,
Качают незалежности лодку...

А мы качаем нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.
А мы качаем нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.

В Греции любят Евросоюз
Как пакистанца любит индус,
На Украине любят мечтать
За эту любовь надо Родину сдать

А мы любим нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.
А мы любим нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.

Митинг, свобода, пикет, революция,
Кризис, наркотики, страх, проституция...
Доллары, доллары - куча бумаги.
Свет демократии - гейские флаги.

В обмен на ваши нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.
В обмен на ваши нефть, газ,
Нефть, газ, нефть, газ.
Тетенька с букетом

Донбасс: забытый референдум-1994

http://thekievtimes.ua/society/372400-donbass-zabytyj-referendum-1994.html
12 МАЯ 2014, 14:00
Вчерашнее голосование на референдуме о поддержке самопровозглашенных Донецкой и Луганской народных республик сегодня воспринимается как нечто невозможное и невероятное. Однако ирония истории заключается в том, что жители этих регионов просто подтвердили свой выбор двадцатилетней давности. Только в Украине о нем вспоминать почему-то было не принято.

27 марта 1994 года в Украине состоялся первый тур выборов депутатов Верховной Рады Украины. Тогда, напомним, их выбирали в 450 мажоритарных округах по всей стране. Но одновременно с выборами депутатов на всех избирательных участках Донецкой и Луганской областей проходил так называемый совещательный опрос.

Этим изящным словосочетанием назывался региональный референдум в Донбассе, который по тогдашнему куцему и неполному законодательству Украины провести было невозможно. О чем же тогда спрашивали жителей Донецкой и Луганской областей?

Первый вопрос звучал так: «Согласны ли вы с тем, чтобы Конституция Украины закрепила федеративно-земельное устройство Украины?»

Второй вопрос был: «Согласны ли вы с тем, чтобы Конституция Украины закрепила функционирование русского языка в качестве государственного языка Украины наряду с государственным украинским языком?»

Донбасс-1994

Третий вопрос гласил: «Согласны ли вы с тем, чтобы на территории Донецкой (Луганской) области языком работы, делопроизводства и документации, а также образования и науки был русский язык наряду с украинским?»

Четвертый вопрос был сформулирован весьма размыто: «Вы за подписание Устава СНГ, полноправное участие Украины в экономическом союзе, в межпарламентской ассамблее государств СНГ?». В реалиях 1994 года это было аналогично сегодняшнему участию в Таможенном союзе или прочих формах евразийской интеграции постсоветских республик.

Явка избирателей на «совещательный опрос» 27 марта 1994 года составила 72% в Донецкой области и 75% в Луганской. Поддержка каждого из пунктов опроса по областям колебалась от 80 до 90%. Результаты «совещательного опроса» приведены по данным газеты «Донбасс» от 1 апреля 1994 года для Донецкой области и «Жизнь Луганска» от 2 апреля 1994-го для Луганской области.

Донбасс-фото-референдум-1994

Увы, но дальнейшие события 1994 года вычеркнули результаты этого опроса из памяти жителей Донбасса. Тогда, напомним, в июне—июле 1994-го состоялись два тура выборов президента Украины, на которых в итоге победил Леонид Кучма. Одновременно с выборами президента, в Донецкой области выбрали главу областного совета: выборы выиграл Владимир Щербань. А летом 1994 года футбольный клуб «Шахтер» выиграл Кубок Украины. Поэтому о мартовском «совещательном опросе» в Донбассе все быстро забыли и не вспоминали ровно 20 лет. Но вот по злой или доброй иронии истории его результаты повторились в тех же регионах спустя два десятилетия.